EidosRu Центр дистанционного образования «Эйдос»
на главную написать письмо карта сайта
 
«Академия необходима образованию, народу, как голова телу...»
Бестужев-Лада Игорь Васильевич, докт. истор. наук, г. Москва
Интернет-журнал «Эйдос»Научные исследованияУход из Академии образования


Долгий уход из Академии образования

Бестужев-Лада Игорь Васильевич, историк и социолог, докт. истор. наук, профессор, академик РАО и РАЕН, г.Москва

Статья представляет собой один из разделов большого труда И.В.Бестужев-Лада (Свожу счёты с жизнью. Записки футуролога о прошлом и приходящем. - М.: Алгоритм, 2004, с.1072-1094), ученого с мировым именем, одного из крупнейших философов и социологов, внёсшего вклад в педагогику, который трудно переоценить. Эта часть книги посвящена последнему периоду работы Игоря Васильевича в Президиуме Российской Академии образования. Печатается с незначительными сокращениями.

СОДЕРЖАНИЕ

1. Долгий уход из Академии образования (И.В.Бестужев-Лада)

Октябрьский переворот по-академически

РАО 1967-2002: Тление и угасание

РАО: Будни 1998-1999 гг.

РАО: Обвал подлости и уход

Обвал подлости (продолжение)

Обвал подлости (окончание)

Обвал подлости (финал окончания)

2. Заметки на полях. Вместо послесловия (В.В.Краевский)

* * *

1. И.В.БЕСТУЖЕВ-ЛАДА. ДОЛГИЙ УХОД ИЗ АКАДЕМИИ ОБРАЗОВАНИЯ

ОКТЯБРЬСКИЙ ПЕРЕВОРОТ ПО-АКАДЕМИЧЕСКИ

Дрязги в Академии продолжались годами - по меньшей мере со скандала с Гершунским в 1993 г. К ним все привыкли, считали чем-то само собой разумеющимся и никак не связывали с возможностью смены власти: слишком уж велика была разница в авторитете Петровского, с одной стороны, и любого из его коллег, начиная с вице-президентов, с другой. Иными словами, фронды было хоть отбавляй, но считалось, что серьёзного соперника действующему президенту не существует.

В этом смысле ситуация очень напоминала дореволюционную Россию. Там тоже скандалистов-большевиков до самого октября 1917 года отказывались воспринимать всерьёз. И действительно, если видишь с одной стороны Витте или Столыпина, Гучкова или Милюкова, а с другой - каких-то Ульянова или Джугашвили, Бронштейна или Дыбенко, то сравнение, согласитесь, не в пользу последних. И поверить, что каких-то там 40000 талибов сумеют поставить на уши полтораста миллионов жителей России, да еще с многомиллионной фронтовой армией - это казалось из области фантастики.

Поэтому в лагере Петровского царило благодушие и накапливались ошибка за ошибкой. А в "антипетровском" подполье, внешне обозначенном лишь бессмысленными скандалами, созревал заговор, где польза извлекалась из каждой ошибки, сделанной действующим президентом.

Верхушку заговора составили, естественно, Никандров, директор Института общего среднего образования В. А. Поляков, недовольный диктаторскими замашками Главного учёного секретаря Академии Нечаева, и главный редактор журнала "Педагогика" В. П. Борисенков, который поссорился со всё тем же Нечаевым из-за помещения для редакции журнала. К ним столь же естественно примкнул Гершунский, тут же начавший демагогическую кампанию за создание некого "Совета сотрудников института", противостоящего действующему Президиуму и Президенту. К нему, в свою очередь, примкнуло несколько таких же, как он, крикунов-маргиналов. Это было не густо: от силы голосов двадцать на более чем сотню академиков и почти полтораста членкоров.

Но тут заговорщикам дважды крупно повезло.

Петровскому, который обещал своим старым коллегам по Академии педагогических наук СССР, что восстановит их в звании академиков РАО (с соответствующим окладом), как только будет произведена реорганизация Академии - иначе они никогда не согласились бы ни на какую реорганизацию - советовали предоставить им все права, кроме права голоса на следующих выборах президента. Предупреждали, что значительная часть этих озлобленных людей будет обязательно голосовать за кого угодно, только не за него. Но Петровский поступил интеллигентно: он устроил встречу со "старыми" членами Академии и, как кот Леопольд, предложил им жить дружно, на полных равных правах с "новыми" академиками. Как истый интеллигент, он никак не мог взять в толк, что политика и интеллигентность несовместимы. Это автоматически подбросило в "копилку" заговорщиков еще несколько десятков голосов. И подбросило бы еще больше, если бы среди "старых" академиков не нашлось порядочных и умных людей, которые сообразили, что всякая месть в данном случае, по меньшей мере, неуместна.

Вторая удача заговорщиков состояла в том, что они уговорили следующего по степени авторитетности академика - В. Д. Шадрикова тоже выставить свою кандидатуру на выборах. Собрать большинство голосов и стать президентом у него не было шансов: слишком многие академики были с ним "в контрах" со времён правительственной комиссии, где он выступал не как академик, а как зам. министра образования. Но "разбить" список голосующих и "оторвать" у Петровского два-три десятка голосов - это было вполне в его силах. По иронии судьбы, именно эти голоса оказались роковыми для Петровского.

В конечном итоге, при голосовании наступило неустойчивое равновесие сил: счётная комиссия никак не могла сосчитать, на сколько единиц у кого больше. А переголосовывать было поздно: многие сторонники Петровского, уверенные в его победе, легкомысленно покинули зал заседаний и разошлись по домам.

У Петровского оставался последний шанс: перенести переголосование на завтра из-за отсутствия кворума. Он имел на это все права, но ему опять помешала интеллигентность: вдруг подумают, что он боится поражения и использует своё положение! Переголосование состоялось, и президент проиграл претенденту со счётом 90: 104. Нечаев попробовал было потребовать голосования по поводу правомочности состоявшегося голосования (отсутствие кворума!) и поставил под сомнение цифры, выданные счётной комиссией. Но Петровский, как интеллигентный человек, поздравил соперника с победой, пожал ему руку и удалился в свой кабинет. Власть переменилась! И заговорщики потом рассказывали, что сами не верили, как легко достанется она им.

Затем, как водится, началась делёжка добычи, которая завершилась скандалом, со времён учреждения Академии невиданным. Никандров объявил, что Давыдов остаётся вице-президентом, а остальные две должности вице-президентов (одна из них при Петровском оставалась вакантной) заполняются Поляковым и Борисенковым. Чуть помедлив, с удовольствием пустил шпильку в адрес своего супостата Нечаева, объявив, что, надеется, тот понимает: в его услугах больше не нуждаются. И, еще чуть помедлив, неуверенно начал говорить, что собирается предложить кандидатуру Главного учёного секретаря, которую, он боится, поддержат не все, но, тем не менее, по некоторым причинам : Причины стали ясными, когда была названа фамилия: Гершунский! Зал охнул, представив себе скандалиста-маргинала, только что развалившего вверенный ему институт, в роли главного распорядителя финансов Академии. Но все понимали: эта была плата за страх, который Гершунский наводил на Президиум в роли заговорщика. Наступила сцена, очень похожая на финал гоголевского "Ревизора".

Я сидел далеко от Президиума, на последнем ряду Большого конференц-зала Академии. Собственно, моя судьба была уже давно решена: я был единогласно избран коллективом моего отделения академиком-секретарём на следующие пять лет и волен был оставаться на этом посту, даже если бы Главным учёным секретарём Академии стал любой пациент психдиспансера. С Никандровым, как я ошибочно полагал у меня сложились вполне нормальные отношения: я не считал этичным вмешиваться в его отношения с Петровским. С Поляковым мы неделю провели вместе в командировке в Югославии, и мне показалось, что с этим человеком можно работать вполне нормально (что и оправдалось впоследствии). С Борисенковым я неделю провёл в Командировке на Алтае - даже в одном гостиничном номере. С тем же впечатлением, тоже впоследствии оправдавшимся. Но Гершунский, после того, как мы "припечатали" друг друга на страницах печати ?..

Мне понадобилось около минуты, чтобы поступью Командора прошагать к микрофону в зале перед Президиумом, рядом с которым сидел Гершунский. За эти секунды я придумал ему (и Никандрову, разумеется) целых три казни. Сначала потребовать медицинского освидетельствования устойчивости психического состояния кандидата. Затем, если не поможет, спуститься в свой кабинет и вызвать по 03 санитаров из ближайшего дурдома. Наконец, если и это не получится, просто врезать от души по его общеизвестной морде и навсегда покинуть этот гадюшник.

В этот момент со своего кресла поднялась одна из старейших и наиболее уважаемых членов Академии - предшественница Гершунского на посту директора того же самого института - З. А. Малькова.

Я прошу объяснить академика Гершунского - вежливо спросила она - каким образом он собирается управлять Академией из Америки, где проводит последние годы?

Гершунский встал и повернулся лицом к залу, чтобы объяснить, каким именно образом, но увидел надвигающегося на него с заднего ряда человека с таким лицом, которое бывает только у убийц или у санитаров психбольницы перед уколом больному. Причём удар ниже пояса или укол в ягодицу явно произойдёт через секунду.

- Я никому не позволю вмешиваться в мою личную жизнь! - буквально завизжал он на весь зал, пятясь от надвигавшегося на него субъекта - я объявляю, что добровольно отказываюсь от предлагаемого мне поста :

Надвигавшийся субъект с облегчением вздохнул и повернул обратно. Инцидент был исчерпан, а несчастный Поляков обязан был несколько лет совмещать обязанности вице-президента и Главного учёного секретаря (и что обидно: за одни и те же деньги). Кстати, он справлялся с обеими обязанностями вполне удовлетворительно, что доказывает избыточность, по меньшей мере, одной из них. А может быть, и не только их.

В конце своего выступления Никандров затронул, видимо, свою излюбленную тему (через пять лет он повторит её слово в слово): для такой небольшой академии, как наша, шести отделений слишком много - четыре из них надо сдвоить (примечание: и это после того, как незадолго перед тем разделили отделение профессионального образование на базовое (ПТУ) и высшее (вузы)). Какие именно отделения предлагается упразднить, ясно было и без уточнений - те, во главе которых остались "люди Петровского". Стало быть, моё в первую очередь.

У этой абстрактной тирады были два конкретных последствия.

Во-первых, через несколько дней к Никандрову, без моего предварительного уведомления, явилась делегация в составе наиболее именитых деятелей культуры и в ультимативной форме потребовала сохранить отделение образования и культуры, грозя апелляцией к "верхам". И Никандров клятвенно обещал это, о чём я был оповещён постфактум.

Во-вторых, в одно из воскресений после перевыборного собрания, у меня произошёл длительный домашний разговор по телефону с Никандровым, во время которого были согласованы условия моего пребывания на посту академика-секретаря в следующее пятилетие.. В частности, я попросил и получил гарантию, что Гершунский не станет членом президиума РАО ни де юре, ни де факто, а также, что ему не дадут мандат представителя РАО в США. Далее, что директора институтов и, если понадобится, представители трудовых коллективов сохранят право постоянного присутствия на президиуме с совещательным голосом. Никандров уточнил, что он не против присутствия на президиуме и представителей Совета коллектива работников Академии - к счастью, этот пункт отпал сам собой. Наконец, мы договорились о том, что мои обязанности в Академии не сведутся к "отсиживанию от и до" и что он не будет против любых моих командировок, при условии, что я не стану злоупотреблять свободой передвижений. Я, в свою очередь, заверил его, что наездился до отвала и что каждая командировка для меня -каторга, по тем или иным причинам неизбежная. Куратором мне был назначен Давыдов, которого, после его смерти, сменил Борисенков.

Надо признать, что этот телефонный конкордат, зафиксированный в моём дневнике, строго соблюдался обеими сторонами целых два года.. Или, точнее, ровно два года и три месяца. После чего у президента по неясной для меня до сих пор причине произошёл сдвиг по фазе и отношения между нами (с кратким перерывом) приняли качественно иной характер. Впрочем, об этом в своём месте.

Разумеется, я не сказал Никандрову, что договорился с ним об условиях продолжения моей работы в РАО только после аналогичного разговора с Петровским. Дело в том, что по моим понятиям служебной этики, когда премьер, набравший кабинет, уходит в отставку - вместе с ним морально обязан сделать то же самое и всякий уважающий себя член кабинета. После чего либо продолжает работать с прежним сюзереном в новом месте, либо - если больше не нужен - ищет себе нового сюзерена. Как это принято у всех порядочных феодалов - от графа Роланда до последнего японского самурая. Но Петровский самолично решил мою (и свою) проблему. Недовольный исходом выборов, коллектив Отделения психологии демонстративно избрал своим академиком-секретарем Петровского. И последний пошёл на это, сообщив мне, что чем больше в Бюро Президиума останется "старых" секретарей - тем лучше будет для Академии.

Увы, он не подозревал, что у бюрократии есть много способов избавиться от неугодных начальству лиц. Приняв бразды правления, Никандров ввёл новую разновидность академических мероприятий: "выездные сессии Президиума". Это означало, что некоторые из заседаний президиума, которые, по регламенту, проводятся два раза в месяц (кроме июля и августа), имеют место быть не в Москве, а, скажем, в Питере или Красноярске, Екатеринбурге или Волгограде. У Петровского стало неважно со зрением, и для него каждая такая поездка - мучение. Пропустив по этой причине пару "выездных", он схлопотал устный выговор и положил президенту на стол заявление о своей отставке по болезни.

И следующие пять лет мне пришлось работать по правилам, установленным новым начальником. Я старался соблюдать эти правила. Но когда вместо правил начались унижения - понял, что дальше так работать не смогу. Дотянув свой второй пятилетний срок, я, собирался (и это тоже дважды зафиксировано в дневнике), уходить добровольно. Но было сделано так, что мой уход обернулся очередным унижением - только и всего.

РАО 1967-2002: ТЛЕНИЕ И УГАСАНИЕ

Если бы я вдруг вздумал на этих страницах безудержно восхвалять РАО, меня бы тут же презрительно осадили: а школа, только ради которой и создали РАО?! Та самая школа, которую в 1974 г., как Николай 1 Чаадаева, официально объявили выжившей из ума (Брежнев: "наша общеобразовательная система нуждается в серьёзном совершенствовании"). Та самая школа, которую в 1988 г. срочно и окончательно приговорили к коренной реформе, так и не свершившейся. Мало того, в последнее время окончательно запрещенной к упоминанию. Школа, которая в криминальной литературе официально именуется вторым по масштабам социальным источником преступности, а на страницах печати - самой гнусной разновидностью нашего "Чёрного рынка"?

Правда, возражающему тоже можно возразить: а общество, социальным институтом которого является школа, и которое терпит вывоз за рубеж на тайные счета мошенников так отчаянно не хватающих ей финансовых средств? А государство, которое ввергло школу в отчаянное положение? Наконец, а другие академии - государственные и общественные - они что, разве не в точности такие же?

Но мы говорим здесь о РАО.

Когда на общество, страну, государство накатывается какое-то бедствие, Церковь, Настоящая Церковь (я говорю, как принадлежащий к Русской Православной Церкви) поднимает голос, выступает с осуждением и увещеванием.

Какой голос подняла РАО, против чего и за что выступила? На Октябрьском собрании, о котором шёл разговор, единственная речь, вызвавшая единодушное одобрение, было выступление академика Михалкова-старшего о бедствиях наших детей, пока мы здесь занимаемся дрязгами. Но это был голос академика, а не академии. Да и он не мог предложить ничего конкретного.

Какой документ из стен РАО о сколько-нибудь серьёзном улучшении положении дел со школой лег на стол правительства за многие-многие годы существования Академии? Да какое там улучшение! Месяцами толковали о половом воспитании (оно же сексуальное просвещение). Всуе. Годами толковали о пресловутых "школьных стандартах", о том, быть ли нашей школе 11-летней или 12-летней. Всуе.

Я знаю нескольких членов и сотрудников институтов Академии, у которых имеются конструктивные мысли на сей счёт. Порой даже напечатанные. Но никогда и нигде не реализованные. Сколько ни старался вспомнить, на память пришёл только Сургутский эксперимент В. К. Бальсевича по преобразованию преподавания физической культуры в школе (замена порочной системы существующих уроков ненавистной школьникам "физры" медицински отработанными разминками на переменах между уроками, игровыми занятиями и использованием тренажеров). Эксперимент одобрен, представлен на государственную премию, руководитель избран за него членкором РАО, но сама последняя не имеет к нему никакого отношения.

Меня можно побить моими же собственными сочинениями минувших лет. Начиная со статьи "Ученье - свет и ученье - тьма", отвергнутой уймой журналов в 60-годах, и кончая почти целиком мною написанными материалами 1-й конференции Отделения образования и культуры РАО (1996 г.), книжкой "Нужна ли школе реформа? Ожидаемые и желаемые изменения системы народного образования России" (2000 г., кстати, написана по материалам опроса наиболее авторитетных экспертов и роздана всем "первым лицам" в РАО). Там и там предложений о кардинальных реформах более чем достаточно. Ну, и что? Сделали вид, что произошло неприличие, которого принято не замечать.

Впечатление такое, будто Академия относится к школе по принципу: мухи - отдельно, котлеты - отдельно, причём себя, естественно, считает бифштексом.

Стояли на посту у Мавзолея часовые. Со временем часовых убрали, а мумия Ленина лежит, как лежала, и государство никуда не девалось. Интересно, изменится ли что-нибудь в школе, если Академию образования сдадут в музей анахронизмов? Изменится ли что-нибудь в науке, если туда же отправят Академию наук?

Из чего состоит и как работает РАО?

Формально РАО состоит из президента, трех вице-президентов, Главного учёного секретаря, шести академиков-секретарей отделений, двух десятков членов президиума и обслуживающего аппарата (более сотни человек), а также из почти трех десятков институтов и других учреждений (дублирующих такое же количество институтов министерства образования), с почти двумя тысячами сотрудников. Институты, в отличие от РАН и вузов, относятся к пресловутой "третьей категории", зарплатой, равной в былые времена двум третям от РАНовской. Можно себе представить, из скольких сотен рублей она выглядит, если намного меньше даже нищенской в "Большой академии". Поэтому персонал институтов состоит более чем на 90% из людей (понятно, преимущественно женского пола) предпенсионного и глубокого пенсионного возраста. Для них это просто удобная паперть перед колумбарием, небольшой довесок к пенсии. Какие уж тут инновации!

Главное событие в жизни Президиума РАО (на котором с правом совещательного голоса присутствуют директора институтов и другие приглашенные) - это заседание два раза в месяц, иногда, как уже говорилось, выездное. Заседание продолжается два часа: 15-20 минут доклад (иногда два доклада), столько же - на вопросы и столько же - на прения с двух-трехминутным регламентом, так что особенно не разговоришься. Исключение делается только для президента. Он может позволить себе встать, снять пиджак и походить немного за спинами сидящих лицом друг к другу членов Президиума. А затем произнести заключительную речь, в ходе которой уже со второго-третьего раза выясняется, что оратор - вовсе не генератор идей и не кабинетный мыслитель, а самый обычный администратор. Поэтому ему приходится восполнять проблемную пустоту демонстрацией знания иностранных языков (нескольких) и уймы цитат (преимущественно из Ломоносова). Когда всё это слышишь в сотый раз - становится смешно, но привычно.

15 минут речи на Президиуме - самый большой почёт, распланированный на год вперёд. Здесь важно вызвать одобрение аудитории и, прежде всего, самого президента. Малейшее вольномыслие может вызвать напоминание о регламенте или просто призыв "закругляться" (сам не раз испытал это). Поэтому хорошо, если более или менее связно рассказал о работе своего института или своей собственной работе. Большей же частью идёт самая рутинная декламация "для галочки" (это нетрудно проверить, потому что все речи на президиуме записываются на дискеты).

Второй час заседания уходит на оргвопросы (от перемещений в учёных советах институтов до представления к высшей награде Академии - медали Ушинского).

Выездное заседание отличается тем, что слово для доклада предоставляется хозяину, пригласившему гостей и рассчитывающему на вхождение в Академию. После него с речью выступает президент. Остальные приезжие работают статистами этого кордебалета в ожидании традиционной российской "культурной программы" (пикник на лоне природы, сауна и банкет).

Если добавить к этим двум заседаниям в месяц еще два таких же в самом отделении (о чём речь впереди), да еще минимум раз в неделю встречи с работниками институтов и разными посетителями, то понятно, что придуманные мною "бенефисы" (посещения членов отделения по месту их работы) показались моим коллегам чрезмерной нагрузкой и постепенно сошли на нет. Хуже всего, что из месяца в месяц, из года в год стали постепенно сходить на нет и заседания отделений (не только у меня одного). Собирать академиков на заседание становилось всё более тяжким трудом, тем более, что с годами их всё сильнее одолевали разные хвори. А ничего нового-интересного на заседаниях их не ждало.

Стало понятным, почему многие "старые" академики, смертельно обиженные Петровским за их временную "изоляцию" от Академии, всё же голосовали за него. В такой ситуации очень важна харизма лидера и его творческая личность или хотя бы способность воспринимать новое. Иначе неизбежна постепенная стагнация Академии, что и начало происходить в эти годы.

Надо отдать должное Никандрову. Он пытался восполнить отсутствие результативности своего учреждения более тесными контактами "на верхах". Стали более частыми визиты к министру образования, появления на коллегии министерства. Был, наконец, реализован мой давний дизайн: участие Президиума Академии с совместной коллегией министерств образования и культуры, в присутствии представителей Госкомспорта и еще ряда ведомств. Но, как и все мои порождения, оно вылилось в ничто. Наиболее важными событиями в жизни РАО стали не какие- то сдвиги в школе, а визиты министров, председателей Советов Федерации и Госдумы.

Кстати, во время последнего визита произошёл забавный инцидент. При представлении спикеру членов Президиума, тот вдруг приветственно помахал мне рукой, хотя я сидел далеко в уголке конца зала. Надо было видеть, как изменилось лицо президента. Ведь он не подозревал, что здоровались не спикер с секретарём, а два старых журналиста, знакомые еще, наверное, с 60-х годов :

Но новые концепции никакими визитами в науке не подменишь. Даже в педагогической. И в РАО становилось всё более грустно.

Члены Президиума не были обязаны каждый день отсиживать "от сих и до сих". Даже высокое начальство день-другой в неделю хотя бы на полдня исчезало куда-то по своим делам. Даже мои (и, наверное, не только мои) референтки, жалуясь на низкую зарплату - что вполне соответствовало действительности - отхлопотали себе один "библиотечный день" на приработки. Академики-секретари бывали, в среднем, один-два (редко три) раза в неделю. У меня чаще получалось скорее один, нежели три дня, и для того были две причины.

Во-первых, мне жалко было времени, когда не было дел по собственно работе, на визиты к коллегам и особенно к начальству, что практиковалось довольно широко. У меня были хорошие отношения со всеми без исключения вице-президентами, включая психолога Д. И. Фельдштейна, сменившего разом Петровского на посту академика-секретаря и умершего Давыдова на посту вице-президента, создав прецедент, который, несомненно, получит развитие. Настолько хорошие, что нередко близкие к дружеским и часто бывало жалко, что не доставало времени посидеть часок-другой в дружеской обстановке. Наверное, так бы оно и было, если бы не мои постылые многочисленные жизни, постоянно тащившие меня в разные стороны. А с Главным ученым секретарём отношения были давние дружеские, но времени на общение всё равно не хватало.

Всё это воспринималось, как нечто само собой разумеющееся, всеми моими коллегами, за исключением Никандрова. У него с визитами по поводу и без хотя бы раз в неделю бывали почти все перечисленные выше коллеги. Я же заходил только в исключительных случаях или по его приглашению и это могло казаться нарочитым отчуждением, хотя у меня такого, конечно, и в мыслях не было. Но лыко в строку приписывалось.

Таковы были условия, в которых мне довелось работать с 23 октября 1997 г. до вечера 11 января 2000 г. в израильском городе Эйлате.

После чего обстановка внезапно и круто изменилась.

РАО: БУДНИ 1998-1999 ГГ.

В "Итогах года 1997" по линии РАО нет ничего, что показывало бы хоть одно важное событие, кроме "Октябрьского переворота". Весь год - устная и печатная грызня с Гершунским и между собой из-за тупиковости проблемы "половое воспитание или сексуальное просвещение?" Провал идеи "Пушкинского лицея" (трижды в год отмечать "пушкинские дни" в июне, октябре и феврале) из-за грызни между организаторами по поводу спонсорских денег. Провал идеи кураторства РАО над Третьяковкой из-за грызни в Академии, кому возглавлять кураторство. После длинной серии статей в "Педагогический калейдоскоп" пришлось отказаться от роли обозревателя из-за финансовых трудностей в этом издании, которое вскоре зачахло: Вот, пожалуй, и все "Итоги года"

Перелистываю "Еженедельник", который стал играть в эти годы роль чего-то вроде мини-дневника, где кратко фиксируются основные события дня. Неужели ничего существенного и после 24 октября?

С 28 октября по 1 ноября - богатая событиями поездка в Самару. Но это скорее по линии Педагогического общества. Присутствием РАО тут даже не пахнет. 3 ноября - поездка в Обнинск. То же самое. 5 ноября - формирование Бюро Президиума РАО и Отделения. 6 ноября - ложный визит в Плехановку из-за избытка энтузиазма сотрудника РАО А. В. Николаенко (предпраздничный день, всё закрыто, я и пришедший проректор поставлены в глупое положение). Несколько дней пишу отчёт о прогнозном фоне для системы образования, но Поляков поручает Центр прогнозирования РАО Гершунскому. Тот торжественно принимает задание и отбывает в США до следующего года. Никакого центра и никаких прогнозов, конечно же, не получается (до сих пор). 19 ноября - мой доклад о прогнозном фоне принят на Президиуме РАО и забыт навечно. 26 ноября - поднимается и отпадает вопрос о моём членстве в Православном университете. Создается проблемный совет В. В. Кузина по физической культуре в Отделении. 30 ноября - подготовка доклада о религиозной культуре в школе на Рождественских чтениях.

1 декабря - "Выездное заседание" Отделения в Музее изобразительных искусств у И. А. Антоновой. 3 декабря - разбираемся с программой Отделения и его институтов на следующий год. 4 декабря - участие в заседании учёного совета Центра эстетического воспитания: полная безысходность. 5 декабря - выступление для учителей на академической конференции. 9-12 декабря - "Выездной президиум РАО" в Челябинске. 22 декабря - заслушиваем правительственную директиву о максимальном свертывании всех государственных академий (разумеется, повисла в воздухе, но несколько дней вновь будируется идея о слиянии отделений, в связи с чем Ролан Быков командируется снова "наверх"), 31 декабря с 11 до 13.30 - несмотря ни на что, "обычный" президиум" Мое краткое резюме: "Пустословие псевдореформы". Эту же формулу можно отнести и к году в целом.

Представляете, если бы я таким вот образом попытался и далее день за днём излагать своё пребывание в РАО с 1 января 1998 до 15 октября 2002 г. Наверное, это было бы так же тошно читать, как академические планы и отчёты. Поэтому ограничимся в двух последующих относительно "спокойных" (= скучных) годах лишь самым главным. Дальше, заверяю вас, события пойдут поскандальнее.

В "Итогах-1998" вся РАО укладывается в один-единственный пункт (из 35): "Слияние отделений отложено до общего собрания в апреле 1999 г. Пока что удержался при новой администрации и провёл весь годовой цикл по традиции: ежемесячные собрания (В Президиуме и Отделении), выездные отделенческие "бенефисы", отделенческая конференция (в пансионате "Пахра"), выездные заседания Президиума в Питере, Рязани и Ярославле". К этому добавляются упоминания о двух препринтах готовящейся в Институте социологии книжки об ожидаемых и желаемых изменениях в системе народного образования России (в журналах "Педагогика", 6 и "Социологические исследования", 8 - по программе исследования). И это - всё.

Перелистываем странички мини-дневника в поисках чего-нибудь более конкретного и менее скучного.

5 января - скандал из-за "стандартов в образовании" и придирки президента к Отделению.

9 января - продолжение скандала из-за стандартов - теперь уже по институту Бочаровой.

14 января стычка с Никандровым на Президиуме из-за понимания термина "воспитание".

15 января - сильнейший гипертонический криз: несколько дней отлеживаюсь, несколько недель отсиживаюсь на бюллетене, несколько месяцев прихожу в себя, руковожу Отделением по телефону.

28 января: "На Президиуме слияние отделений отложено до общего собрания в апреле. Вопрос о слиянии эстетического и социологического центров - тоже".

26 февраля на Отделении занимаем оборону против придирок Президиума.

7 марта: Ролан Быков ставит перед Никандровым вопрос о конгрессе "Культура детства" (вскоре Ролан тяжело заболеет, через несколько месяцев - в октябре - умрёт и проблема детства навсегда исчезнет из РАО).

23 марта: умер В. В. Давыдов - моя опора в РАО, с которым мы вместе делали секцию по физкультуре; мои позиции сильно ослабели.

1 апреля: анархия в Ин-те художественного образования достигает апогея.

6 апреля: судьба Института социальной педагогики - под вопросом.

15-16 апреля: общее собрание и затем Отделение оставляют всё, как есть.

20 апреля судьба Ин-та художественного образования оттягивается на год годичным контрактом с Кушаевым - стагнация продолжается.

1 июня: Поляков в который раз требует "сиденья всю неделю от и до, хотя это бессмысленно".

16 июня: "Пахра" № 3 рухнула до 25 участников по сравнению с почти сотней в 1996 и полусотней в 1997 гг.

1 июля: коммунист Б. Т. Лихачёв яростно атакует Отделение культуры.

9 сентября на Президиуме вновь поставлен вопрос о неизбежности сокращения отделений РАО.

30 ноября пытаюсь хоть как-то оживить собрание Отделения докладом об оптимальной системе народного образования России.

Честно говоря, читать только что написанное так же тошно, как жить по этому написанному. Подумать только, после горечи последующих лет 1998-й год остался у меня в памяти мирной идиллией. А оказывается, я весь год жил под прессингом упразднения отделения и перетряски его институтов. Заседания Отделения хирели из месяца в месяц (мои коллеги в других отделениях жаловались на то же самое), и я вынужден был прибегать к разным вывертам (а главное, к льстивым увещеваниям Валентины Ивановны), чтобы собрать хотя бы пяток академиков и членкоров, плюс десяток сотрудников институтов и разных пришлых. Процесс угасания наглядно иллюстрирует динамика привлекательности самого главного аттракциона - пансионата "Пахры": 1996 = 100, 1997 = 50, 1998 = 25. В той же пропорции хирели "бенефисы".

Хуже всего обстояли дела у Центра эстетического воспитания, переименованного в Институт художественного образования. У него никак не находился директор. Бывший до меня Б. П. Юсов, которого я поначалу принял всерьёз, на деле оказался таким же маргиналом с неуравновешенной психикой, как и Гершунский. Только он отличался не скандальностью и графоманией, а занудством и доносами и, конечно же, руководить коллективом не мог. Сменивший его директор не успел показать себя, так как скоропостижно скончался. Его заменили одним из заместителей директора, который, конечно же, не мог быть авторитетом у десятка опытнейших завлабов, работавших по старинке. И десять разрозненных лабораторий, неумолимо тонули в долговой яме, так как платить аренду за роскошное помещение было нечем.

Сначала я прибег к паллиативу: раскрепил по лабораториям своих академиков, наиболее близким тем по профилю работы. А затем ценой долгих усилий настоял на том, чтобы во главе института был поставлен энергичный руководитель, отличавшийся только двумя недостатками: женским полом и кандидатским чином. Последний был исправлен срочной защитой докторской диссертации и производством в членкоры. А с первым поделать ничего было нельзя, и начальству пришлось смириться, утешаясь историческими прецедентами. Но это произошло уже позже.

Заинтригованный обманчивостью моей памяти о самом якобы идиллическом для меня годе в РАО на протяжении моего 2-го пятилетия пребывания там, я не поленился перелистать свой мини-дневник за 1999 год - последний "спокойный" год моей жизни вообще и в РАО в частности. И встретил там сходную картину.

"11 февраля. Красноярск. Встреча членов Президиума РАО с губернатором А. И. Лебедем. Разговор по одной из его любимых тем: кадетские корпуса. Спрашиваю: учитывают ли при приёме туда состояние здоровья учащихся? - Конечно! - А нельзя ли подумать об аналогичных училищах для девочек (не военных, разумеется): ведь у нас остались считанные проценты полностью здоровых детей, способных передавать по наследству свой генофонд и тормозить тем самым начавшееся вырождение населения? - Да, над этим надо подумать.

Это был единственный в моих глазах государственный деятель России, до которого дошла мысль о смертельной угрозе нашей популяции и о путях избавления от этой угрозы. Но он не успел претворить свою мысль в действие ...

19 февраля. Шмидт устроил бесполезный скандал по поводу "исчезновения" из проектов школьных стандартов раздела о литературе. Мне подумалось: может быть в искусстве нужны не "стандарты", а интерес?

24 марта. Бесконечная и бессмысленная война с Бим-Бадом из-за зданий и помещений, отданных ему (университету РАО) Петровским, поскольку академии ни ремонтировать, ни содержать их было не по средствам (и не только их - все помещения РАО, которые оплачивал - или доплачивал - Бим). Бесконечные суды, бессмысленные, как русский бунт :

5 апреля. "Впечатление от только что прошедшего Президиума: обвальное отчуждение, еще один шаг к уходу :"

13 апреля. Торжественное совместное собрание РАО и Академии Меднаук. Плач на реках Вавилонских по поводу состояния здоровья детей. Тщетно пытаюсь подвигнуть коллег на заявление правительству о недопустимости такого состояния. "Школа не должна калечить детей".

В самом Отделении скандал: Бережная за моей спиной выторговала себе премиальные, полностью обделив Саксонову.

27 мая. Коллективный выезд нескольких членов Отделения в Шиловский район Рязанской области (инициатива Бочаровой).

14 июня. 4-ю "Пахру" отдал целиком на откуп нашим пушкинистам, поскольку остальным это надоело. Сплошное славословие. Не явилась почти половина ораторов. Из приехавших тоже сбежала почти половина, так что оставшихся увозил уже не автобус, а "Рафик".

22 сентября: на Президиуме начальство снова тщетно требует "сидеть всю неделю от сих и до сих".

9 октября. 1-я "Пахра" у проблемного совета по физкультуре. По сравнению с "нашей" - небо и земля.

13 октября. Всё еще дискуссионность существования института Бочаровой. По части института художественного образования дозрели до мысли: Кушаев не потянет умирающее и погрязшее в неоплатных арендных долгах помещение. Начинается долгая дискуссия: В. С. Кузин или Школяр, хотя ясно, что коллектив Кузина не примет.

27 октября. Отчаявшиеся от бесцарствия сотрудники Института зовут меня "на царство" (разумеется, на общественных началах), чтобы Школяр начала спасать институт хотя бы под моим номинальным прикрытием. Перед такой угрозой Никандров сдаётся, но не сразу, а после специального собрания по этому поводу Отделения (24 ноября). Официально Л. В. Школяр назначена директором лишь 1 декабря.

29 декабря планерка у Никандрова. На этот раз решено все ставки академиков и членкоров на очередных выборах отдать региональным отделениям. У меня только одна ставка академика (умершего Рождественского). И реально на неё может пройти только кто-то из питерских членкоров: в остальных регионах это практически невероятно: забаллотирует потом общее собрание академиков, Я даю согласие на Питер. Конкретно решаем вернуться к этому вопросу после 10 января, когда мы с Никандровым вернёмся из поездки в Вифлеем на православное Рождество 2000 года".

Кто бы мог подумать, что с таких пустяков начнётся самый настоящий Обвал Подлости, который едва не погребёт меня под собой в 2000-2001 гг. и приведёт к уходу из РАО в октябре 2002 года?

Резюме "Итогов года-1999": "В РАО, в связи с принципиальным курсом нового министра образования В. М. Филиппова на сохранение статус кво (если не считать шумихи с переходом на 12-летку) работа по прежнему не выходит из рамок синекуры. Появилась единственная инновация: выездные сессии Президиума. Но актив Отделения стремительно дряхлеет. Поэтому, чтобы собирать минимальный кворум, намерен на следующий год обновить его завлабами институтов - хотя вряд ли это получится".

РАО: ОБВАЛ ПОДЛОСТИ И УХОД

Это был блестящий социальный дизайн моего доброго старого знакомого С. Головина. Если Президент и Патриарх отправляются специальными самолетами в Иерусалим на 2000-летие Рождества Христова, то почему бы не отправить им вслед еще один спецрейс с лучшими людьми страны? Конечно, "лучшие люди" доберутся на свои кровные самое большее до аэропорта, да и то на автобусе. Но есть люди, способные оплатить три билета: за себя, за жену и "за того парня". В результате набирается такой же приличный лайнер, как и первые два.

Израиль встретил нас холодом, туманом, проливным дождём. Так что традиционная посадка веточки кипариса у Дуба Авраама в Хевроне прошла в ботинках, обернутых пластиком (из-за непролазной грязи) и под зонтиком. Это было первое предзнаменование. К которому добавилась полная невозможность попасть на всенощную из-за непролазной толпы народа.

На следующий день утром мы совершили небольшой поход за сувенирами и случайно столкнулись в магазинчике с Никандровым. Он попросил у меня взаймы какую-то сумму денег на дорогой сувенир и обратно мы возвращались почти друзьями. Затем началась экскурсия по Иерусалиму, и в каморке отчего дома Девы Марии, я, как это иногда бывает со мной, задел лысиной за низкий каменный притолок. Получился долго не заживавший стигмат, который пришлось сначала закрывать носовым платком, а потом заклеивать пластырем. Второе предзнаменование.

Поездка дала столько впечатлений, что о ней лучше рассказать особо, в своём месте. Здесь упомянем только, что на следующий же день мы отправились автобусом к морю, в курортный город Эйлат. Здесь установился соответствующий распорядок дня: с утра купание и гуляние, после обеда - заседание (ведь поездка была оформлена как бесплатный научный туризм и надо было отрабатывать должное). Заседания состояли из пленарных человек на пятьдесят и секционных (круглые столы) человек на двадцать. Публика - бизнесмены с женами, наши попутчики по самолету. Словом, ничего серьёзного. Так, имитация научности для развлечения спонсоров - и всё.

Я отговорил положенные мне полчаса на пленуме. Выступил на первом круглом столе (хотя ведший его Бовин держал себя не слишком тактично) и сел в президиум второго: пятеро в президиуме - двадцать в зале, ведущий - Никандров. Отговорили все ораторы, отговорил сам председатель, времени остаётся еще вагон, поэтому Никандров вызывает желающих выступить из зала (тема - школа). Я вопросительно смотрю на него: ведь я оказываюсь в такой совершенно безразличной для него и меня аудитории в унизительно-идиотском положении. Заседание закрывается за отсутствием выступающих, как будто я не сижу, униженный, тут же рядом.

Целый час я раздумывал, что именно могло подвигнуть президента на такое демонстративное оскорбление. И снова вспомнил о комплексе неполноценности, который смягчается только унижением другого. Но, оказывается, я ошибался. Здесь был не только комплекс неполноценности

Хамство Никандрова в Эйлате резко осложнило мои отношения с ним. Мы сухо здоровались при встречах на Президиуме - и всё. Да и то далеко не всегда. Я и до этого-то крайне редко выступал в его присутствии, потому что либо выступление заранее упреждалось напоминанием о регламенте, либо сопровождалось недружелюбным комментарием председательствующего, если ему что либо не нравилось в словах выступающего, либо без церемоний прерывалось, если не уложился в регламент хоть на минуту. Теперь же я вообще перестал просить слова, если председательствовал Никандров, За почти три года после Эйлата были только два-три случая, когда не выступать было никак нельзя просто по делу. Да и то в мини-дневнике отмечено неудовольствие председательствующего в одном из этих случаев.

Скучная формалистика на заседаниях Президиума подвигнула меня на то, что я стал заполнять время писанием статей, а затем набросками первых глав лежащих перед вами воспоминаний. Собственно, так поступали почти все, кто откровенно не подрёмывал, ибо слушать беспроблемную казенщину было физиологически невозможно. Но на сей счёт существовали определенные правила приличия. Например, если что-то редактируешь, читаешь диссертацию, либо какую-то иную казённую бумагу или, на худой конец, научную периодику - то всё в порядке, тем более, что рядом все занимаются тем же самым. Если же ты раскрыл цветной журнал или читаешь статью в газете - это уже предосудительная фривольность. Но если ты увлеченно пишешь что-то все два часа, даже когда президент в тысячный раз цитирует Ломоносова - это уже вызов. Я, конечно, делал это не демонстративно: просто сил не было делать вид, будто слушаешь дежурные словосочетания "для галочки". Но догадывался, какое впечатление это должно было производить на человека с психикой Никандрова. Правда, не думал, что он опустится сначала до низости, а потом до откровенной подлости.

Оставим в стороне общий фон конфликта: безысходность положения, когда школу надо реформировать, а сделать это практически невозможно: об этом мы уже говорили. Когда Академия (любая) не только не в состоянии предложить ничего конструктивного, но вообще толчётся, как пятое колесо в телеге. Когда высшее начальство может одинаково блестяще работать и втроем и впятером, т. е. при двух вице-президентах, существующих только для комплекта, для приличия, чтобы "как у всех". Когда вице-президенты могут с блеском исполнять все до единого обязанности академиков-секретарей (и уже делают это), показывая, что лишними на этом свете являются либо те, либо другие, либо и те, и другие. Когда ясно, что академик-секретарь не может распоряжаться институтами с независимыми от него директорами, выходящими напрямую на президента. И является как бы пятой спицей в пятом колесе академической колесницы.

С этой точки зрения, Никандров вполне справедливо старался сделать число никчемных самих по себе отделений минимальным. Плохо только то, что он старался убирать, прежде всего, не отделения вообще, а отделения, возглавляемые "людьми Петровского", его супостата. С другой стороны, избавиться от отделений совсем он боялся по той неуважительной причине, что они, при всей своей никчемности, традиционно имеются во всякой государственной академии, и без них она - как без штанов.

В свою очередь, Петровский правильно подчинил институты непосредственно себе, поставив наместниками вице-президентов. Но он зря понадеялся, что в этом случае отделения станут собственно академиями: дискуссионными клубами для обсуждения новых научных проблем. Как только выяснилось, что вместо фактически запрещенных проблем на отделениях пошло сплошное дежурное пустословие, они тут же опустели, и пришлось отделенческим валентинам ивановнам низкой лестью заманивать на заседания хотя бы двух-трех "членов", которые тянули за собой десяток "нечленов".

Мне известно, что в точности такая же ситуация была во всех шести отделениях РАО. Естественно, при таком положении вещей вся энергия уходила в дрязги, и в моих мини-дневниках 1997-2002 г., помимо фиксации тех или иных рутинных событий, выделялись только упоминания об очередном скандале, в чем нетрудно убедиться, ознакомившись с вышеприведёнными отрывками.

Но я не об общем фоне, на котором развивалась моя конфронтация с Никандровым, а о самой конфронтации. Я не мог расценить его оскорбительное поведение в Эйлате иначе, как то, что прорвался некий давно назревавший нарыв. Какой? Откуда? Почему? Что произошло за несколько дней, с момента, когда он занял у меня денег и мы возвращались домой, дружески беседуя, до того часа, когда он унизил меня, злоупотребив своим положением председателя и не остановившись перед самой примитивной низостью?

Версий было (и остаются до сих пор) три:

1. Кто-то наговорил ему на меня, будто я допустил по отношению к нему нечто оскорбительное (хотя в действительности такого не было и быть не могло, раз я оказался в его команде - это противоречило бы моим этическим установкам). Возможно, именно на "круглом столе" он вспомнил об этом и спонтанно вспыхнула злоба.

2. Возможно, заговорила ревность - это бывает ведь не только у мужчины с женщиной. Да, у него вдесятеро меньше публикаций, телевизионных выступлений и публичных лекций, нет пресловутого "мирового имени" и явно не генератор идей. Зато, какой бы он ни был администратор - я заведомо хуже него и с РАО заведомо не справился бы изначально ни в качестве президента, ни в качестве Главного учёного секретаря. Как говорится, каждому - своё. Но у ревности - своя логика, и она вполне может вылиться в раздражение, переходящее в злобу.

3. А может быть просто фрейдизм: антипатия, помноженная на комплекс неполноценности, или наоборот. Это тоже может давать временами всплески злобы.

Справедливости ради, я должен самокритически отнестись и к себе. Как уже говорилось, я редко захаживал поболтать с коллегами из-за отчаянного цейтнота в моих многочисленных жизнях. Гораздо реже, чем они - друг к другу. Но, мне казалось, они понимали это, поэтому отношения почти со всеми без исключения вице-президентами, главным и просто секретарями были, по крайней мере, внешне, вполне дружескими все десять лет моего пребывания в РАО. Мое искреннее впечатление: мне явно симпатизировали и пользовались полной взаимностью. То же самое касалось целой сотни женщин и мужчин аппарата Президиума: ни одного явно неприязненного лица, на одно равнодушное - девять радушно улыбающихся. Из академиков и членкоров за пределами своего отделения я знал лишь немногих. Но из полусотни моего отделения лишь два-три неприязненно-равнодушных, остальные - та же радушная картина, ввергшая меня впоследствии в заблуждение.

Но у президента члены Президиума бывали запросто и частенько. Я - намного реже других. О причине уже говорилось: интроверт + постоянный цейтнот. Но ведь при комплексе неполноценности это могло расцениваться как высокомерие или даже презрение (хотя ни того, ни другого в помине не было).

Словом, раньше или позже всё это должно было привести к конфликту, и в Эйлате, как оказалось, прозвенел только первый звонок.

Дальше пошло по нарастающей.

ОБВАЛ ПОДЛОСТИ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Я внимательно перелистал свой мини-дневник за 2000 год И не нашёл там ничего, достойного упоминания, кроме уже описанной мышиной возни.

24 мая. "Ревнивая неприязнь Никандрова".

5 июня. "Стороной узнал, что впадающий в маразм Б. П. Юсов написал на меня донос президенту, что я якобы отказываюсь управлять институтами отделения" (у него началась ожесточенная грызня с новым директором института, и он рассчитывал истребить врага с моей помощью).

7 июня. Валентину Ивановну признают не соответствующей занимаемой должности, поскольку та по штату - только для кандидата наук. Отстаиваю её с величайшим трудом.

27 июня. 5-я "Пахра": остались одни сотрудники - академики и членкоры вымерли почти начисто, как класс.

1 июля. Б. Т. Лихачёв (незадолго до своей смерти) "вновь начинает подкоп под Отделение". И, наконец, финал:

19 сентября: "Выездной Президиум в Екатеринбурге", который запомнился больше Эйлата.

Началось с того, что Краевский уговорил меня ехать вместе до Домодедова в машине Никандрова. Это по дороге - по одной и той же Каширке. Только Краевский в Коломенском, и от него до шоссе километр, а я в Орехове, и от меня до шоссе - километра два. Вообще-то мне проще дойти пешком до маршрутки у метро "Домодедово" (2 км) и не быть ничем связанным. Но, чтобы не разрывать компании (это попахивает демонстрацией), подхожу к Никандрову и вдруг слышу: "Хотите ехать с нами - приезжайте к Краевскому, заберу Вас от него". Ну, что ж, не слишком тактично: ведь от Краевского до меня крюк - всего две версты. Но не объяснять же таких пустяков: проще сесть в метро и проехать обратно в Москву три остановки.

Но ведь при возвращении в Москву надо садиться, как ехали: иначе опять демонстрация. Доехали до МКАД (напоминаю: до моего дома - 2 км.) Никандров спрашивает: Игорь Васильевич, Вас на какой транспорт высадить? А нас на Урале нагрузили сувенирами-самоцветами и книгами кило по двадцать на физиономию. Я живо представил себе, как тащусь 2 км. с такой выкладкой или стою в очереди на автобус : И, не отвечая президенту, говорю шоферу: вот сюда, налево, пожалуйста: и через километр - еще километр направо, до углового дома. Ну, я приехал. До свиданья.

И если раньше мне было тошно выступать в присутствии Никандрова, а затем я вообще перестал выступать в тех случаях, когда он председательствовал, то теперь я надолго перестал выезжать с ним куда бы то ни было. Даже бюллетень взял, когда надо было ехать в Волгоград. И, оказывается, зря: по каким-то причинам Никандров тоже не поехал.

Поскольку после этого инцидента личные контакты с Никандровым свелись практически к нулю (насколько помню, мы даже здороваться перестали, встречаясь на Президиуме, а больше нигде не виделись) - почти весь академический 2000-2001 год прошёл спокойно. И вдруг после Президиума 18 апреля Никандров просит собравшихся остаться, развертывает номер "Аргументов и фактов" и зачитывает абзац из статьи Бестужева об агонии российской науки, где предлагается отмена выплат за академические звания с заменой их повышением гонораров за действительный вклад в науку. Мёртвое молчание аудитории.

Да ведь это же прямое науськивание на меня академиков, на чьё жалованье я покушаюсь! Сейчас меня растерзают в клочки!

Но странно: народ безмолвствует. И только добродушный А. М. Новиков ворчит: и не лень ведь писать, знаем ведь: хоть пиши - хоть не пиши : Полный афронт президента. Все расходятся. И я до сих пор не знаю, почему не распят публично. То ли в глубине души собравшиеся согласны со мной, то ли хорошее отношение ко мне перевешивает любые мои благоглупости.

На лестнице догоняю президента. "Николай Дмитриевич, не кажется ли Вам, что нам пора выяснить отношения. Если у Вас есть какие-то претензии ко мне :" - "Нет, никаких претензий нет".

Ну, на нет и суда нет.

Заключительный акт трагикомедии наступает в сентябре, сразу после отпусков. Опасаясь, что на собрание Отделения, несмотря на все усилия Валентины Ивановны, не явится вообще никто, я решаюсь на крайнюю меру: объявляю, что самолично выступлю с докладом о новой концепции работы Отделения. Результат превосходит ожидания. Собирается невиданное ранее количество публики и даже приходят в гости разом два вице-президента: Поляков и Борисенков, чего давно не бывало.

Мою концепцию я сочинял целый вечер, горжусь ею и готов повторить её хоть сейчас. В ней нет ничего крамольного. Напротив, я вижу в ней единственное спасение преподавания культуры и искусства в школе. Вкратце суть её сводится к следующему. Преподавать в школе, как мы преподаем: изложить задание, выучить, сдать и пр. - можно только науки. математику, физику, химию, биологию, географию и пр. К остальным шести формам общественного сознания (философия, искусство и литература, этика, право, политика и религия) нужен принципиально иной подход: не на отметку, а на интерес. Заинтересовать, поспорить, поразмышлять вместе и получить соответствующие знания не казарменно-репрессивным, алгоритмичным, а гуманно-гуманитарным путём.

Первыми слово взяли вице-президенты. Они объявили мою концепцию "утопией", сказали, что разочарованы и покинули зал. Затем состоялась дискуссия, суть которой свелась к тому, что многое, предлагаемое мною, заслуживает поддержки, но трудно реализуемо на практике, поэтому концепция требует доработки. Короче, я добился главного: Отделение хоть чуть очнулось от спячки, и есть основа для дальнейших дискуссий. Я с жаром принялся за доработку концепции. Как вдруг :

Сначала я диву давался: почему вдруг такой интерес сразу у двух вице-президентов? И только потом догадался: нет концепции ни у президента, ни у академии (ни у одной!), ни у правительства - и только у Бестужева, видите ли : Тьфу! Но я еще не подозревал, какое моей концепции сделают употребление :

А ведь были, как обычно, три жутких предзнаменования: застрял в лифте (чего никогда ни до, ни после не бывало), зря обидел В.Ф. Максимович, не дав ей вовремя слова (не заметил её руки, хотя она собиралась выступить в мою поддержку, но очень торопилась куда-то), наконец, понапрасну ожесточил Полякова и Борисенкова, а чем именно - непонятно. Уж лучше бы не выступал :

Это дошло до меня полторы недели спустя, на следующем Президиуме, когда Никандров вновь попросил всех остаться и, ссылаясь на присутствовавшего здесь Полякова, прилюдно попросил за меня прощения у присутствующих представителей региональных отделений: Бестужев-де на своём Отделении публично призвал наплевать на отделения региональные, что явно предосудительно :

Я оторопел. Отношения у меня со всеми нашими региональными отделениями были замечательные, призывать плевать на них мог только сумасшедший : Что за бред? Лишь через минуту вспомнил, что по ходу ответов на вопросы членов отделения, когда речь зашла о том, что "на местах" вряд ли поддержат мои начинания, ввиду засилья местной рутины, я призвал развивать контакты непосредственно со школами. В качестве примера сослался на опыт Академии прогнозирования. Там ничего не получилось с крупными региональными отделениями. Пришлось наплевать на них и обратиться к локальным масштабам: зато теперь есть региональное отделение с центром в г. Тюмень, в г. Казань и т. д. Могло ли мне придти в голову, что это будет истолковано, как призыв к игнорированию региональных отделений РАО, хотя я самолично принимал участие в укреплении Сибирского, Питерского, Южного и Поволжского отделений?

Аки лев разъяренный, кинулся я на трибуну, разъяснил, в чём дело, и на повышенных тонах спросил у оторопевшего президента, знает ли он, что бывает, когда уличают в передержке, диффамации, нарочитом стравливании и прочих нехороших вещах.

Президент поспешил замять начавшийся скандал, объявил заседание закрытым, а потом на сей раз уже сам подошёл ко мне на лестнице и извинился за недоразумение.

В мини-дневнике тех времён дважды отмечено мое категорическое решение уходить из РАО к моменту общего собрания и перевыборам секретаря. Теперь это решение сделалось, окончательным.

Перемирие продолжалось несколько месяцев, включало в себя пышное чествование бывшего супостата по случаю его 75-летия в январе 2002 года, персональное приглашение в свою служебную машину во время "выездного Президиума" в г. Гжель и предельно вежливое обращение: начиналась кампания перевыборов президента РАО. Кстати, во время поездки в Гжель мы обговорили перспективы моего оставления на третий срок академиком-секретарём Отделения. Вообще-то формально это дело членов Отделения, а Президент вынужден работать с тем, кого они выберут. Но мы же живём в России, где "административный ресурс" сильнее всего остального (что и оказалось впоследствии). Независимо от этого, я счёл своим долгом спросить мнение президента, удобнее ли ему будет работать с кем-нибудь другим. Я за место не держусь и готов хоть сейчас : Президент ответил, что будет работать с прежней командой (хотя уже тогда, как оказалось впоследствии, наметил радикальные кадровые перестановки).

В оставшиеся до перевыборов недели я переговорил почти со всеми членами Бюро Отделения, с наиболее активными академиками и членкорами. Глас народа, как и пять лет назад, был единодушен: не видим пока реальной альтернативы. Ах, как я пожалел потом, что не собрал формального Бюро и не запротоколировал его мнения.

Но ведь все "за", и даже Президент! Чего же кокетничать, вроде бы набивать себе цену.

Вот отличие человека добродушного, слабохарактерного и мягкосердечного от прямо противоположного. В "Итогах года-2000" пункт о РАО идёт 8-м номером среди прочей второстепенной мелочёвки. Перечисляются все пакости Никандрова от хамства в Эйлате до "диффамации", все сколько-нибудь значительные события, полностью исчерпывающиеся грызней за академические звания. И краткое резюме: "Господи, подумать только, какой гадюшник мог бы стать содержанием моей жизни, если бы не еще пять жизней, начиная с Академии прогнозирования... " В "Итогах года -2001" все события вновь сводятся к помянутой грызне и напряженным отношениям с президентом. "Главное, непонятны причины. То ли кто-то клеветой попытался натравить его на меня, хотя я все эти годы держался лояльно по отношению к нему; то ли взыграл комплекс неполноценности, хотя мы играем на разных "полях"; То ли невзлюбил давно, а сейчас прорезалось возрастное... Меньше, чем через год перевыборы. Раньше хотелось остаться. Теперь уйду без сожаления".

А вот, поди ж ты, сам пригласил в свою машину, поговорил по-человечески. И готов отсидеть еще пять лет на этой никому не нужной синекуре, благо не обременительно. Не понимая, что тебя приглашают и с тобой говорят по-человечески только потому, что впереди перевыборы, что ты не только можешь сам проголосовать против (на это можно наплевать), но увлечь за собой Отделение, где авторитетен и любим, да еще, оборони Господь, стакнуться с другими Отделениями. Ты сейчас опасен, поэтому сейчас с тобой заигрывают.

Но в это как-то не хочется верить. Хочется верить если не в вечное, то хотя бы в разумное и доброе.

Увы, напрасно.

ОБВАЛ ПОДЛОСТИ (ОКОНЧАНИЕ)

Завершение моей второй пятилетки секретарства в РАО было торжественным и никаких сюрпризов не предвещало. В среду 9 октября меня вызвали в Кремль, и В. В. Путин вручил орден Дружбы с памятным фото вдвоём, которое тут же появилось на стенах моих кабинетов в Педагогическом обществе и Гуманитарно-прогностической академии (в РАО такое не принято - разве, если сам президент...). Поэтому весь вечер среды, весь четверг и утро пятницы шли телефонные поздравления коллег - прежде всего, из родного Отделения. А днем в пятницу я уехал на дачу и до возвращения в Москву вечером в воскресенье закончил 1-й раздел главы 11-й сих мемуаров.

Перед самым отъездом, не успел я поставить точку на последней странице раздела, раздался звонок на мобильник моего сына. Звонил Никандров. Это было втройне удивительно. Во-первых, с тех пор, как он стал президентом, он никогда, ни по каким делам не звонил мне домой. Во-вторых номер телефона сына был аварийным и известным только моей референтке Валентине Ивановне, на всякий пожарный случай. В-третьих, назавтра ровно на 15 часов была назначена планёрка Бюро президиума РАО по поводу подготовки Общего собрания Академии на вторник 15-го, и быть не могло того вопроса, который Никандров не мог бы обсудить со мною очно, загодя, безо всякого телефона.

Никандров произнес всего несколько слов:

- Игорь Васильевич, прошу Вас принять к сведению, что я не поддерживаю кандидатуру Собкина на должность секретаря Вашего Отделения...

И повесил трубку.

Сразу возникла гора ребусов.

Во-первых, зачем Президент выпросил телефон сына у Валентины Ивановны, хотя никакой срочности у такой информации не было: всё это можно было с тем же успехом сообщить мне назавтра во второй половине дня.

Во-вторых, сообщение ничего не меняло. По уставу Академии никто из управленцев - от секретаря до президента - не смеет вмешиваться в какие бы то ни было выборы. Это дело самих членов Академии во главе со специально созданной для этого комиссией, делами которой я не интересовался (даже не знал, собиралась ли она), поскольку считал выборы безальтернативными и вопрос предрешенным. И сама комиссия ни о чём не сообщала мне, видимо, придерживаясь того же мнения.

В-третьих, Собкин мог действовать через голову комиссии только как заговорщик. Да, он мог подговорить нескольких или даже большинство членов Отделения выдвинуть и поддержать его кандидатуру. Но зачем? У него сразу же упадёт благосостояние, ибо академик-секретарь по сравнению с директором института беден, как церковная мышь рядом с магазинным котом: у одного - бухгалтерия, а у другого - только референты. Поэтому мои коллеги-директора институтов только надсмехались надо мной, когда я в шутку предлагал им поменяться местами. Конечно, он мог пойти на финансовые жертвы, чтобы насолить мне, потому что при таком афронте я вынужден был бы перейти в другое отделение и затеряться там среди еще более чужой публики. Но каково ему придётся с Бочаровой и Школяр, не говоря уже о Дармодехине? Ведь обе дамы на первом же собрании Отделения утопят его в ближайшей чайной ложке! И в этой же ложке сведёт с ума своим занудством Усов. Зачем ему такое камикадзе, даже если он решил свести со мной счёты?

Запутавшись в этих ребусах, я решил, что утро вечера мудренее. Ведь самое страшное, что мне грозит - это пересесть на в точности такое же место с такими же обязанностями и окладом, только с более симпатичным начальством и коллегами. Утром Валентина Ивановна попросила меня приехать на несколько минут раньше для важного разговора. И сообщила следующее.

Собкин, действительно, якобы рвётся в секретари, но его поддерживает не больше половины. И она просит у меня разрешения предложить включить в список Гараджу, чтобы "разбить" голосующих - и тогда моё большинство обеспечено, потому что Гараджа гораздо более популярен, чем Собкин, но гораздо менее чем я.

Я начинаю подозревать неладное. Теоретически, конечно, можно "разбить" список как угодно. Никандров в своё время именно так и одолел Петровского, уговорив Шадрикова "разбить" список своей фамилией. Но здесь как раз не тот случай. Ведь я вовсе не рвусь в секретари.

Валентина Ивановна! - говорю я. - Составлять списки - дело не наше, а комиссии. Но при любом раскладе никакого голосования с моим участием не будет. Мне ведь моё секретарство большой радости не доставляет. Я просто "заполняю нишу" во избежание "большего зла". И мне нужна либо единодушная поддержка Отделения, как прошлый раз, либо - кого хотите, но без меня.

Мне всё еще не приходило в голову, что разыгрывается спектакль. Во второй половине дня на планёрке Никандров ни единым словом не поминает ни о Собкине, ни о Гарадже. Вроде бы моя кандидатура остаётся по-прежнему приемлемой.

На следующий день перед началом общего собрания случайно сталкиваюсь с В. Г. Костомаровым - тем самым который много лет назад начал знакомство со мною доносом, будто я предлагаю заменить в наших школах русский язык английским (хотя на деле в тексте моего выступления - оно записывалось на диктофон - значилось: "это всё равно, что предложить в наших школах заменить русский язык английским", т. е. заведомо не реально). Постепенно наши отношения стали почти дружественными, мы даже перешли на "ты" без отчества, что, при моём интровертстве, произошло далеко не со всеми коллегами.

И вдруг этот человек, с ненавистью глядя мне в глаза, заявляет...

Ты должен знать, я говорю тебе в открытую: я буду голосовать за Гараджу!

Это заявление произвело на меня гораздо большее впечатление, чем всё предыдущее. Что могло подвигнуть человека за одну ночь так резко изменить своё отношение ко мне? Ведь если бы у него возникли ко мне какие-либо претензии, он мог позвонить, попробовать предварительно объясниться. Значит, ему сообщили обо мне что-то такое, о чём я не знал (моё отношение к нему не изменилось и я не сделал ничего враждебного по отношению к нему). А если сообщили нечто пакостное обо мне не только ему? И кто бы мог это сделать? Усов - на него бы не обратили внимания. Никандров? Но Никандрову я открыто сказал, что готов уйти, если ему удобнее работать с кем-то другим, так что не к чему левой рукой доставать правое ухо: достаточно назвать преемника.

Общее собрание шло своим чередом. Против Никандрова так и не сложилось никакой организованной оппозиции, и он, без особых трений, прошёл большинством голосов. Это был день его триумфа. И он отпраздновал его по-своему. За какое-то время перед тем "Большая академия" вдвое сократила число своих отделений. А ведь он предлагал то же самое в РАО более пяти лет назад. Прежде всего Отделение культуры. Но тогда несколько очень уважаемых деятелей культуры дали ему от ворот поворот. С ними опасно связываться вторично. Поэтому лучше ударить по более слабому месту.

И вот академиков, вопреки их желанию и заранее данным обещаниям насилуют на слияние Отделений базового и высшего профессионального образования. Насилуют самым грубым способом. Устраивают общее собрание двух Отделений и предлагают выбрать общего секретаря. Естественно, каждое Отделение голосует за "своего", потому что там и там сидят разные люди: в одном - директора ПТУ, в другом - ректора вузов. Естественно, ни один не набирает большинства, обоих увольняют "не прошедших выборов", т. е. самым унизительным образом из всех возможных. И.О. секретаря сдвоенного отделения назначается вице-президент Поляков. Таким образом, уже половина Отделений управляется непосредственно вице-президентами, а академики-секретари вымирают, как динозавры.

Какое наслаждение для страдающего от комплекса неполноценности видеть растерянность и унижение двух людей, которые, в отличие от Бестужева, не причинили ему никаких огорчений, были абсолютно лояльны. Но и Бестужеву уготовано унижение покруче этого. Только он еще не догадывается о нём!

Я слежу за всем этим позорищем вполглаза. Всё пытаюсь разгадать загадку сегодняшней ненависти Костомарова. Или, что то же самое, таинственное телефонное заявление Никандрова.

Что такого могли наплести про меня - это я предоставляю фантазии читателя. Многое можно наплести. Начиная с того, что Бестужев якобы предлагает лишить академиков их жалованья, ничего не предлагая взамен, и кончая примитивной клеветой, будто Бестужев якобы дурно отзывался обо всех членах Отделения скопом и персонально. В обоих случаях, как показывает опыт, симпатия мгновенно переходит в антипатию, дружба - в ненависть. Во всяком случае, следующий день полностью подтвердил эту версию.

Началось с того, что Ю. У. Фохт-Бабушкин, друг с 30-летним стажем, неоднократно именовавший меня учителем (что верно лишь отчасти), заняв председательское кресло (как председатель комиссии по перевыборам секретаря) нарочито подчеркнуто объявляет, что он будет здесь всего лишь председателем, ведущим собрание и ни на чью сторону не склоняющимся. То есть, как Понтий Пилат, умывающим руки от всего последующего.

Затем слово предоставляется мне. Я, ожидающий соперничества и полемики с Собкиным, заявляю, что если Отделение по прежнему доверяет мне, я буду вести себя как прежде: институтами не командовать, а помогать, академиков не мучить занудными принудиловками, а привлекать интересными мероприятиями, всячески стараться сохранить Отделение как коллектив. И если найдется хоть несколько человек против - мне такая служба ни к чему, ухожу немедленно, даже если конкурент не наберёт большинства.

Последующее подтверждает мою вчерашнюю гипотезу. Поднимается разъяренный непонятно (для меня) чем С. О. Шмидт, друг с 50-летним(!) стажем, причём за все полвека меж нами не было ни одного недоразумения. И начинает сбивчиво, но враждебно нести какую-то ахинею про то, что в 75 лет поздновато руководить Отделением (для справки: мне 76 лет, Гарадже - 73), что я когда-то, где-то не дал ему слова (хотя на деле, наоборот, он крупно подвёл меня, подбив к созданию проблемного совета по краеведению и увильнув от работы с ним). Ему поддакивает обычно миролюбивый С. М. Колобков, теперь тоже с неприязнью заявляющий, что руководство пора менять.

Я решаю кончать затянувшуюся комедию.

Дайте мне бюллетени!

Я беру сверху первый попавшийся бюллетень и, не вглядываясь в его содержание, крупно пишу наискось "Гараджа" (или подчеркиваю его фамилию: сейчас уже не помню, настолько был возмущен подлостью происходящего). Швыряю бюллетень на стол, круто поворачиваюсь и навсегда расстаюсь с этими людьми.

ОБВАЛ ПОДЛОСТИ (ФИНАЛ ОКОНЧАНИЯ)

Мой путь беглым шагом - в отдел кадров. Заявление "Об уходе по собственному желанию", чтобы не было унизительного "увольнения, как не прошедшего конкурс". Трудовую книжку - немедленно на руки, чтобы больше не появляться в этом :В бухгалтерии заявление о переводе академического жалованья на сберкнижку - с той же целью.

Я позвонил сыну, чтобы тот возможно скорее заехал за мной на его машине. Покидал туда все наиболее ценное из хранившегося в моём кабинете. Лишь бы не возвращаться на такое позорище! Лишь бы не возвращаться!

Возле машины ко мне подошёл Собкин.

Игорь Васильевич, поверьте мне на слово, я здесь ни сном, ни духом с самого начала. Вас просто элементарно "кинули" :

Сразу зародились сомнения: а может быть это инициатива Никандрова - приказать изыскать любой способ убрать меня, но чтобы самому не "засвечиваться". То, что злодейство было сработано блестяще, подтверждается неоспоримым фактом: прошло полгода после обвала подлости - и только четыре звонка из полусотни возможных. Остальные - человек двадцать, которые, как наиболее близкие друзья, обязательно должны были бы попытаться прояснить происшедшее - сломались под тяжестью Зла.

В первые дни после катастрофы я намеревался сделать это сам: обзвонить всех, чтобы попытаться разъяснить каждому, что именно произошло. Но потом передумал: случившегося не исправишь (Устав Академии не позволит), а восстановятся или исчезнут личные отношения - Воля Божья!

Два человека, отсутствовавших в тот день, уже позвонили и возмутились. Уже неплохо.

Нет, я ошибся: позвонил еще один человек. 1 января 2003 года, меня, как и всех членов Академии, после долгого перерыва, поздравил с Новым Годом президент.

Этому звонку можно придать различный смысл.

1. Звоню, как всем, как ни в чём не бывало, потому что был в стороне от всей этой подлости. Жаль, конечно, что не удалось унизить хорошо срежиссированным провалом на выборах: "Ушёл по собственному желанию". Но и остервенение Отделения по какому-то гнусному навету на меня - тоже неплохо.

2. Ну, теперь понял, кто есть кто?!

Я отвечаю такой же вежливостью, потому что для меня одной из моих шести главных жизней, связанной с РАО (1974-2002) больше не существует.

Скончалась.

2. В.В.КРАЕВСКИЙ. ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ (ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ)

Невозможно без душевной боли читать историю унижений Игоря Васильевича Бестужева-Лады. И кем унижаемого? Бестужев-Лада и Никандров! Тут и сравнивать нечего. Можно было бы, наверное, поговорить о превратностях службы, когда одного личный шофёр возит по городу в мерседесе, преподнесенном ездоку административно-хозяйственным управлением, а другой, понятно, кто из двух, трясётся в автобусе. Но сравнивать по этому параметру скучно. И не это главное. На разных планетах живут эти люди. Бестужев-Лада ученый с мировым именем, один из самых известных наших философов и социологов, талантливый публицист, лектор, писатель. Увы, пройти в начальники у нас можно, ничем в науке не отметившись, кроме умения просочиться в щели, оставляемые без присмотра достойными людьми по широте души своей. Или, можно сказать и так, по беззаботности и благодушному отношению к моськам, которые раздуваются подобно мыльным пузырям и тщатся пролезть в Слоны. Время расставит всё по местам, но оно не торопится, а жизнь коротка.

Покаяние - жанр, непопулярный в нашем Отечестве. Но нужно когда-то кому-то начинать. Прости меня, Господи, за многолетнюю дружбу с Николаем Никандровым, главным героем воспоминаний глубоко уважаемого мною Игоря Васильевича. Хилым оправданием может быть разве только то, что и профессиональные психологи с высокими степенями и званиями не разглядели на расстоянии вытянутой руки, с чем имеют дело. А потом стало поздно.

Написать об этом я собирался долго. Тошнота подступала к горлу всякий раз. Спасибо, Игорь Васильевич, за то, что Вы взяли на себя большую часть неблагодарного, но нужного труда. Образ вырисовался в Ваших записках ярко. Вопрос "Who are you, M-r Nikandrov?" теперь не возникнет. И нет мне нужды повторяться - описывать, например, как приходилось с чувством стыда (загадка человеческой психики - стыдно почему-то другим, а не самому оратору) внимать в сотый раз одним и тем же речам анекдотам, цитатам на разных языках, лишь по первому разу приводящим в восторг слушателей и слушательниц. Как производилась зачистка академического пространства удаление способных публично возразить "хозяину", в основном описано Игорем Васильевичем. Добавлю совсем немногое.

Сделать "шестёрками" академиков-секретарей не удалось, и вот разными приёмами все они оказались удаленными с поля: достойнейший из всех И.В.Бестужев-Лада, а потом профессор МГУ В.И.Гараджа, Заслуженный деятель науки РФ А.М.Новиков, объединявший ректоров вузов России Э.А.Манушин, наконец, по благородству своему сам себя наказавший, постыдно оклеветанный А.В.Петровский (в течение недолгого времени академик-секретарь). Дольше всех торчала в самом неудобном месте у Никандрова заноза пишущий эти строки. Оказался он один в поле воин. По науке не достать - всё-таки заслуженный деятель науки РФ. Не реагирует ни на кнут, ни на пряник, в интриги не вовлекаем. Стаж в академии полвека, избран Отделением философии образования и теоретической педагогики практически единогласно аж до 2007 года. На комариные уколы откликается иронически. И другим советует не возмущаться, а смеяться. Оказалось, например, что заместитель президента по хозяйственно-административной части медаль имени Ушинского заслужил, а Краевский не заслужил. Два текста представления к награде одновременно лежали на столе у "хозяина". Представление на заместителя прошло экспрессом, и украшение он получил мгновенно, а другое пролежало полгода, чтобы постылое имя затерялось в общих списках награждаемых по случаю юбилея (не дать медаль совсем всё-таки неудобно). Страдающие подростковыми комплексами, соединенными с манией величия, не думают о законе бумеранга - плевок возвращается отправителю. Не страшно, а смешно.

Еще одно унижение было серьезнее, потому что касалось других людей, самых порядочных и трудолюбивых, моих дорогих помощниц по необъятной бумажно-организационной работе Л.П.Стрельницкой и Л.В.Стебуновой. Коль по-другому выдавить не получается, придумали (кто - не знаю, но исполнил персонально "хозяин") экзекуцию под названием "Совещание работников Президиума по исполнительской дисциплине". Понятно, что удар - по нам. Мы, конечно, самые плохие. Мы - это мои труженицы, света белого не видящие из-за всё шире разливающегося бумажного потока, ну и, разумеется, их непосредственный посредственный начальник. Надо сказать, у нас аккуратнейшим образом всегда вёлся учёт всех входящих-исходящих. Готов поклясться честью, которая для нас не пустой звук, что причин для "наезда" в стиле большевистской "проработки" не было, кроме желания придавить думающих о деле больше, чем об амбициях человека, занявшего по нашей неосмотрительности место президента.

О характере бумажного потока, стекающегося к ученому секретарю С.В.Дармодехину, можно получить представление, читая решения Президиума РАО. Обсудили, например, доклад специалиста по школьной гигиене. И вот, чтобы голову не ломать по поводу того, к кому что относится, всем академикам-секретарям предписано дать предложения по школьной гигиене. И Отделению высшей школы, и Отделению культуры и образования, и нам, грешным - Отделению философии образования и теоретической педагогики. Сразу чувствуешь своё неполное соответствие: могу только предложить мыть руки перед едой и регулярно чистить зубы. Но и это сойдёт, чтобы поставить "галочку". Много интересного извлечено в последние годы из-под слоя нафталина в нашей академии, например, принцип "демократического" централизма.

Глубокий замысел мероприятия с "исполнительской дисциплиной", по-моему, был в том, чтобы оставить Отделение (меня) также и без референтов будем так называть моих помощниц, по примеру Игоря Васильевича. Но меня не бросили, и уволились они только после моего ухода. Мелочи? Ну, это как сказать.

Цель проявилась позже, и мелкой её не назовешь.

Писать такое противно. До этого Бог миловал, заниматься подобным не приходилось. Не на то бы тратить время, которого осталось мало. Но тем более сказать надо по возможности всё. Игорь Васильевич закончил своё повествование, естественно, 2002-м годом. Но, позволю себе банальность, - всё это плюс написанное мною выше цветочки. Ягодки выросли позже, на почти полностью "зачищенном" поле. Сочные, смертельной для науки и для академии ядовитости.

Во избежание догадок и кривотолков, после благополучного завершения работы нашего Отделения на Общем собрании РАО в мае 2004 года я выступил перед всеми членами академии с таким заявлением:

"За пятьдесят лет работы в системе АПН СССР РАО я в первый раз переживаю такие нечистые выборы. Со страшной силой в члены-корреспонденты навязывается кандидатура заместителя президента по административно-хозяйственной части Б.П.Мартиросяна. Никогда не было, чтобы один и тот же текст представления подписывала целая группа членов академии, даже не состоящих в отделении, по которому проходит представляемый. Кстати, двое из них потом пошли снимать свои подписи. Одну из них вытягивали уже после того, как прием документов для простого люда докторов и профессоров был официально закончен. Место под эту подпись было подготовлено заранее. Про самого кандидата могу только сказать, что, будучи проведен в члены Президиума РАО в 2002 году и присутствуя на всех его заседаниях, за полтора года он не проронил ни единого слова ни по одному из обсуждавшихся научных вопросов.

Возник этот казус не на пустом месте. Он продолжает линию на обезличивание академии, подчинение ее единоличному правлению. Люди ценятся не по их научным и человеческим качествам, а по личной преданности начальству. Нет больше в руководстве бывших академиков-секретарей: ученого мировой известности И.В.Бестужева-Лады, заслуженного деятеля науки РФ А.М.Новикова. Нет Э.А.Манушина. Поводы к их отстранению были разными, но конец один.

В то же время предпринималась попытка представить к правительственной награде "За заслуги перед отечеством" человека, осужденного за взяточничество и впоследствии амнистированного (не оправданного и не реабилитированного).

Вакансии стали разменной монетой за услуги, оказываемые президенту. Когда определялись вакансии для Мартиросяна и еще одного ставленника президента (по названиям их диссертаций), никто с отделением не советовался. Меня даже не поставили в известность о такой напасти. Вообще я фактически отстранен от дел. Нет прав, но остались обязанности в основном по части бумаг для ученого секретаря. Как не вспомнить с мягкой улыбкой обещания, которые щедро раздавал наш нынешний президент, когда шел к власти в 1997 году. Если кто не помнит, были обещаны борьба за демократизм, коллегиальность и искоренение коррупции.

Эти обстоятельства, а также несогласие с проводимым президентом консервативным курсом в науке и практике, фактически курсом на демодернизацию, делают невозможным мое дальнейшее участие в руководстве РАО.

Поэтому по научно-организационным и моральным соображениям я отказываюсь от членства в Президиуме РАО и от должности академика-секретаря Отделения философии образования и теоретической педагогики. Я делаю это по собственному нежеланию участвовать в делах, которые долго будут служить примером того, чт? происходит с научным сообществом, когда им руководят, исходя лишь из личных интересов".

Комментарий Никандрова прямо с председательского места: "Это - проявление личной неприязни. Теперь отделение будет работать лучше". Хорошо, что такой человек для меня не относится к референтной группе. Иначе бы огорчился.

Неужели не огорчился? Ещё как! Но не глупые слова печалят, а то, что делается с академией, в которой прожита жизнь. Те, кому она, собственно, уже не нужна, рулят прямо под откос. Им и без академии будет неплохо. Но это - не обо мне и не о десятках достойных и компетентных ее членов. Если академия им дорога, нельзя медлить. Главное в том, что объективно она необходима образованию, народу, как голова телу. Голова должна быть ясной и руки чистыми.

Надо думать, как быть, и - второй русский вопрос - что делать?

P.S. Этот текст был бы неполным без самого последнего штриха - ссылки на приказ Министра образования и науки А.А.Фурсенко № 39 от 14 февраля 2005 года "Об организации в Минобрнауки России работ по подготовке проекта доклада о результатах и основных направлениях деятельности субъектов бюджетного планирования на 2006 год и на период до 2008 года". В списке участников этой работы (Приложение № 1) единственным представителем от РАО обозначен "вице-президент" Российской Академии образования Б.П.Мартиросян. Вроде бы все вакансии на эту должность заняты избранными ранее академиками. Иной информации на эту тему не поступало. Не хочу теряться в догадках о том, кто едино-гласно (единым голосом) произвел в вице-президенты заместителя президента по административно-хозяйственной работе, не являющегося членом академии - ни членом-корреспондентом, ни действительным членом. Предоставляю читателю самому решить эту головоломку.

 

Поделитесь своими впечатлениями о статье прямо сейчас в форуме или по e-mail

---
Для ссылок:
Бестужев-Лада И.В. Долгий уход из Академии образования // Интернет-журнал "Эйдос". - 2005. - 9 марта. http://www.eidos.ru/journal/2005/0309.htm. - В надзаг: Центр дистанционного образования "Эйдос", e-mail: list@eidos.ru.
 

Все статьи рубрики "Научные исследования" >>

  вверх
вверх

карта сайта